У кукол боли́, у лекаря не боли́

Филипп взял классическую комедию Мольера в современном, остром на язык, переводе Сергея Самойленко. Текст, и так зазвучавший по-новому, режиссёр, по своему обыкновению, ещё и частично переписал. В частности, написал для него новые начало и конец. И таким образом, закольцевал действие, вписав жизнь Сганареля в очень определённые координаты — от петли до петли.

Художница спектакля Анастасия Савина поместила действие комедии в своеобразный кукольный короб — ни дать, ни взять, ринг для потешных побоищ. Все удары на этом ринге принимают на себя куклы — двойники персонажей. Наша заведующая костюмерным цехом Татьяна Потоцкая сделала их тряпичными — бескостными и бесхребетными. Не куклы — а мешки с тряпьём: их можно как угодно скрутить и куда угодно зашвырнуть. Тряпичная кукла здесь — мера человека.

Изменив финал, режиссёр сыграл в «орлянку» не только с жизнью главного героя, но и с жанром пьесы. Комедийный канон режиссёр фактически перевернул. Классическая комедия заканчивается удачно провёрнутой аферой и, как следствие, — счастливой свадьбой влюблённых. Здесь же свадьбу, действительно, играют, вот только счастливы от этого далеко не все. Да и аферу, завершившуюся так, как в спектакле, удачной не назовёшь. Комедия при этом отнюдь не становится трагедией: потому что Сганарель в спектакле никакой не герой, а, наоборот, злодей, грешник.

В классической комедии начинают звучать отзвуки социальной сатиры, памфлета и даже средневекового моралите. Моралите отбрасывает тень на комедийный фарс, когда на остове деревянного кукольного короба, придуманного Анастасией Савиной, вдруг начинают играть языки адского пламени.

В финале, горьком не от криков «Горько!», но остающемся при этом по-странному смешным, победу над хитростью одерживает грубая сила, а это уже диагноз нашему времени.

Использование в спектакле кукол словно становится одной из таких хитростей. И какое-то время эта хитрость работает. Она позволяет Сганарелю беспредельничать, не боясь возмездия. Одно дело, когда жилы тянут из тряпичной куклы, и совсем другое — из человека из плоти и крови. Боль от увечий, полученных куклами, актёры играют понарошку. В конце концов, если твоей кукле выпускают кишки, то единственная повязка, которая требуется живому телу — это парчовый корсет, в котором щеголяет Сганарель.

Не только кукольность насилия служит мольеровскому плуту гарантией безопасности, но и сама неприкрытая театральность. Сганарель, как только ему приставляют пилу к горлу, сразу же разыгрывает эту карту: объявляет, что всё происходящее является спектаклем в Театре Панова.

Впрочем, сам плут всегда готов нарушить правила, которые навязывает другим. Его бессовестность во всей красе проявляется в сцене, когда он, только что ссылавшийся на неписанное правило о кукольном насилии, вдруг сам начинает грозить живому человеку, а не кукле.

Степан Полежаев, играя Сганареля, соединяет грубость торговца хворостом с высокомерием и жеманством придворного. Им управляет жажда и жадность. С ним голосом соблазнительницы говорит бутылочка (и лучше бы он её слушал, потому что этим же голосом с ним говорит и его «чуйка»). А жадность звенит звоном монетки. По замыслу режиссёра, Сганарель в каждой сцене ворует. У его куклы даже карман специальный есть на груди — чтобы где-то поближе к сердцу (буквально, рядом и с другими внутренними органами) всегда можно было припрятать украденное. Есть в нём и мстительная обида: по логике персонажа, если его посвятили в доктора с применением силы, то с него и взятки гладки: можно спокойно лечить, колеча. Так, при первой встрече с господином Жеронтом, он сразу, явно в отместку, пускает ему кровь — по-фокуснически вытаскивает алый шарфик из кармана куртки на груди у куклы.

Высокомерие «лекаря» растёт по мере роста степени его влияния — от удачливого выскочки до практически лидера культа имени себя. В одной из сцен у него буквально вырастают за спиной крылья. Высокомерие в итоге становится самым страшным и самым фатальным грехом персонажа. В финале режиссёр словно говорит Сганарелю: «На куклу надейся, а сам не плошай!». Убеждённый в собственной неуязвимости, плут жестоко обманывается, сталкиваясь уже с настоящим, а не с кукольным правосудием.

Куклы в спектакле, призванные обезвредить насилие, на самом деле, раскрывают его суть. Приём, призванный защитить человека, на деле же демонстрирует расчеловечение. Ведь в мире, где «человек человеку волк», человек не ценнее тряпичной куклы. И можно сколько угодно прикрываться куклой: настоящая расплата, тем не менее, ждёт человека. В этом мире, где человек так низко ценится, где он практически уподобляется предмету мебели, гармония недостижима — поэтому и свадебка получается такая горькая.

Мартине (Марии Гирс) кукольный супруг тоже более предпочтителен, нежели человеческий муж. Во-первых, кукла человека не побьёт. Во-вторых, опять же, тряпичная кукла легко превращается в денежный мешок.

Боль, кукольная и человеческая, становится одним из ключевых ощущений спектакля, исходной точкой всех бед. Тот, кого однажды сломали, — ломает других. Жеронт — тому подтверждение. Заслуженный артист России Илья Глущенко играет его как мафиози, «серьёзного человека», который при всей своей грозности, при любом стрессе готов «откатиться» в детство: регрессировать то в перепуганного школьника, то вовсе в младенца.

В своей ключевой сцене он, словив «вьетнамский флешбек» об унизительных уроках латыни, одновременно и лепечет, чуть не плача, как провинившийся школьник, и продолжает пытать кукольного Сганареля. Боль и стыд превращают жертву в агрессора. Страх превращает возлюбленного в предателя.

У кого куклы нет, так это у Жаклины (Татьяна Смирнова), прекрасной кормилицы. Её никто не бьёт, но при этом её тело ей не принадлежит. Все так или иначе ею злоупотребляют, как вещью: а она — послушно встаёт на четвереньки, послушно открывает рот. При этом лекарство от боли — любовь и сострадание — есть только у неё. Словно ребёнка, она баюкает своего грозного хозяина, громилу-младенца, приговаривая: «У собачки боли́, у кошечки боли́, у Жерошеньки не боли́». Если бы все доктора владели бы этой врачебной методикой, кто знает?.. Может, куклы для битья и не понадобились бы…

Зрители же в спектакле исправно принимают другое лекарство — смех. И с ним пилюля финала перестаёт горчить.